Ольга Брюс

Жертва Анна смотрела в окно, сидя за кухонным столом. Её разрывало изнутри от переполнявших эмоций, но заплакать она не могла. Телефон лежал рядом, экраном вниз. Анна посмотрела на него и вздохнула. Мама звонила снова и снова, не давая собраться с мыслями. Анна принципиально не отвечала на настойчивые звонки. Знала, что разговор закончится упрёками и чувством вины, которое давило, как булыжник. В прихожей хлопнула дверь. — Мам, ты дома? — спросила Лиза, снимая кроссовки. — Наш концерт перенесли на пятницу. В субботу зал будет занят. Мам? Лиза заглянула в кухню. — Что-то случилось? Ты почему такая грустная? Анна перевела потухший взгляд на дочь. Лиза стояла с рюкзаком в руках, забитым нотными тетрадями, и смотрела на неё округлившимися глазами. Сейчас она выглядела, как когда-то в детстве: чуть напуганная после какой-либо шалости. — Зайка моя, — Анна выдавила подобие улыбки, — просто я немного устала. Всё в порядке. Лиза села рядом, положив рюкзак на колени. — Это из-за тёти Нади, да? Папа говорил... я знаю… Анна вздохнула. Она понимала, что муж всё рассказал дочери, чтобы правда не всплыла случайно. — Да, заинька, случилось несчастье… тёти Нади больше нет, — в голосе Анны послышались слёзы. — Я не знаю, как это пережить. Лиза смотрела на маму и кусала губу. — А как же Катя? Ее дочка? Она так и останется в детском доме? — Бабушка хочет забрать её, но ей не дадут — пенсия маленькая, да и здоровье слабое… Она хочет, чтобы мы забрали Катю к себе. В кухне повисла неловкая пауза. Лиза, поправив воротничок на рубашке, тихо спросила: — А мы можем? — Конечно, но… — Анна заламывала пальцы, — это такая ответственность. Ты понимаешь, зайчонок, у нас ведь своя жизнь, свои правила… — И что? — щёки Лизы покраснели. Она почувствовала раздражение: — Если ты из-за денег… моих занятий… я могу бросить конный спорт, музыкальную школу. Не надо мне ничего покупать! Обойдусь! Анна потянулась к дочери, обняла её за плечи. — Нет, зайка, ничего бросать не нужно. Ты столько труда вложила в это, столько репетировала… Это твоя жизнь, нельзя всё просто перечеркнуть. — Но как же Катя? Она же не виновата! — голос Лизы дрогнул от волнения. — Она маленькая, ей страшно. Мама, ей там плохо, понимаешь? Анна закрыла лицо ладонями. Слова дочери больно резали слух. Убрав руки, женщина проговорила еле слышно: — Я всё понимаю, но и ты пойми. Можно помочь разными способами. Только не таким, какой предлагаешь ты. Телефон вновь зазвонил. Анна не стала медлить и ответила. — Мама, — она старалась говорить спокойно, — я всё понимаю, мы все переживаем… Но не всё так просто… — А кому сейчас легко? — мать говорила резко, сухо. — У тебя семья: муж, работа. А ребенок в детдоме!! Аня, ей нет и восьми лет! - Мама, я хочу напомнить, что у нас две собаки, а Катя боится собак. Ты предлагаешь мне выгнать псов на улицу? — Да при чем тут твои собаки? — закричала женщина. — Пристрой их куда-нибудь. Сейчас самое важное – спасти ребенка! Ты только о себе думаешь! Да вы зажрались, бессовестные! Дочка твоя по заграницам катается, а другая девочка лишена радостей жизни! Анна еле сдерживалась. Она сжимала телефон так, что рука начала дрожать. — Зачем ты так, мама… Мы живем обычной жизнью. Неужели наша дочь не заслужила мечтать и жить по-человечески? — По-человечески? Мечтать? А эта девочка чем провинилась? Она мечтает только об одном — чтобы мама забрала её из этого ада. Она ведь не чужая вам! Родной человек! В трубке повисла тишина, тяжёлая, липкая. — Хорошо. Я подумаю, — тихо ответила ей Анна. — Нет времени думать, — отрезала мать и отключила звонок. Лиза смотрела на Анну. Она слышала весь разговор, каждое слово бабушки. — Она считает, что мы плохие, — сказала она, вздохнув. — Нет, зайчонок, она так не считает, — Анна вытерла слёзы под глазами. — Она переживает. — И что теперь будет? — Лиза уткнулась в плечо Анны. Та покачала головой. — Не знаю. Но мы что-нибудь придумаем. *** Когда Лиза ушла в свою комнату, Анна сидела на диване в гостиной рядом с мужем. Игорь внимательно слушал её. — Знае

поутру, идя на ферму, Лида видела Настю с женатым мужиком. Идут, за руки держатся, никого не стесняются. А мужик тот троих ребятишек в доме воспитывает, жена больная, бабка на ладан дышит, хозяйства столько, что откуда у него только силы всё это тянуть? Понятно откуда. Настя сил ему придает, ночами на свиданку к нему бегает. Шалава! Ни стыда ни совести! Лида прибавила шаг, краснея от собственных мыслей. Ей было совестно за эту нахальную парочку и одновременно внутри выгрызала злость. Вот такие Насти и рушат крепкие семьи. Почему бы мужу не озаботиться здоровьем жены, не заняться детишками, которые бегают по улице целыми днями без присмотра? А бабка? Уже и на улицу не выходит, угасает потихонечку в душной избе. — Лид, ты меня слушаешь? — Да что тебе надо от меня! – выпалила Лида, остановившись у калитки детского сада. — Зудишь, зудишь, покоя от тебя нету! Все уши прожужжала! Заберу, я сказала! Видишь, пришла! Иду за Сашкой. Во дворе садика было тихо. Настя, пропустив Лиду вперед, закрыла за собой калитку и огляделась. Дети сейчас должны были гулять перед обедом. Куда все подевались? Лида шла прямиком к зданию, поднимая пыль мысками калош. Вытоптанная годами тропинка привела её к крыльцу. Лида рванула дверь на себя и влетела в закуток, оттуда – в гардеробную. Из закрытой игровой комнаты послышались детские смешки. Лида узнала один из них  - Саша. Она открыла дверь и просунула голову в образовавшуюся щель. Тут же из другой двери, соединяющей коридор и игровую, показалась грузная фигура нянечки. — Ах ты ж шалопай! — закричала женщина, подлетев к кому-то. Послышались пару шлепков, потом раздался рёв. Лида распахнула настежь дверь и её ноздри расширились. Няня держала за ухо кричащего Сашу, который стоял посреди комнаты без штанов.

На распутье - 59 Проводив Катерину с Семёном, Марфа и Пётр стояли на перроне железнодорожного вокзала и смотрели на уходящий поезд со слезами на глазах. Марфа всхлипывала, прижимая к губам носовой платок. Пётр был серьезен как никогда. Отцовские чувства всколыхнулись, отчего у мужика выступили слёзы. Он украдкой смахнул их и прижал к груди жену. Марфа, подняв на него опечаленный взгляд, замерла. Давно уже муж не прикасается к ней, не приобнимет, не приголубит. Марфа улыбнулась, отвернув взгляд на опустевшее железнодорожное полотно: простил её Петя, за всё простил — за Ваньку, который не её сын, а Веркин; за ревность бесконечную и за саму Веру, которая так и не узнала, что сын её жив и здоров. *** — Лидка! — в дом, как вихрь, влетела Настя. Щёки красные, рот открыт. — Забирай своего Сашку! Сил нет следить! Неслух он у тебя, замучил до дрожи в коленях! Лида чистила картошку для супа. Уронив очищенный клубень в миску с водой, Лида уставилась на воспитательницу. — Забирай, говорю! Опять сбежал, еле нашли! Не спит, ест столько, что добавки детям не достаётся. Чего глядишь? Не мальчишка, а прорва. Вечно он у тебя сопливый, смотреть противно. Сама им занимайся, а мы уже устали! — У него аллергия… — вполголоса ответила ей Лида, приподнимаясь со стула. — Врач говорит, что это незаразно. — Да какая мне разница! — вспылила Настя, вытирая носовым платком пот на шее. — Мы обедать садимся, а он… Настя сделала глубокий вдох, и Лида заметила, как в её глазах промелькнула тень брезгливости. — Сидим, едим, а он… прости господи – сопли по колено – ложку в рот и соплю туда же. Бр-р-р. — девушка передернула плечами. — Неужели приятно на это смотреть? Дети с ним не дружат, потому что он тискает их, как котят. Прижмет к себе и сдавливает. Девку Никитиных так обнял, что ту стошнило. А Игоря Прокопьева? Тому запулил кубиком в лоб. Его мамка, Галька, такой скандал подняла, милицией грозила… — А почему ты раньше мне об этом не сказала? — оборвала её на полуслове Лида. — Так меня ж в тот день не было. Это повариха наша доложила. Вот, буквально на днях, — покраснела Настя, пряча взгляд. – Лид, как хочешь, но управляйся с ним сама. А если он в другой раз так спрячется, что не найдем? Тогда что? Сама же нас винить будешь. Лида вытерла руки о фартук, отодвинула ведро с картошкой в сторону, повязала на голову косынку и стальным тоном сказала девушке: — Пойдем. Они вышли на крыльцо, Лида закрыла дверь на замок. — А ещё у него странная привычка не откликаться на имя, — затараторила Настя, шагая рядом с Лидой. Они ступили на придорожную пыль. Солнце стояло высоко, обжигая лучами плечи. Чуть поодаль по-стариковски заворчал соседский пёс, с того же двора послышалось легкое хрюканье молодого боровка. Мухи жужжали над головой, рокот мотоциклетного мотора раздался за поворотом, воздух был наполнен прелой соломой, полевыми цветами и цветущей липой… Лида шагала, размахивая рукой и не слушая собеседницу, Настя плелась по обочине, шустро перебирая ногами и глухо постукивая каблуками открытых белых туфелек, купленных накануне в автолавке, появляющейся здесь по субботам. — Не знаю, Лид, может, его врачам каким показать? Вот понимаешь, пальцем грозишь, голос повысишь, а он смотрит на тебя, как на пустое место, и молчит. — Он же на имя не откликается, — напомнила ей Лида безразличным голосом. — Ну да. Так я ж его разверну к себе и ругаю. Лида остановилась, представив эту картину: Настя хватает Сашу за руку, резко поворачивает к себе, а у Саши глаза полны слёз. Брови Лиды сошлись на переносице, губы сложились в тонкую ниточку. Настя, заметив её грозный взгляд, замолчала. Пауза продлилась недолго и, когда Лида двинулась дальше, из Насти опять полился бурный поток слов. — Игрушки бросает, ложкой по тарелке стучит и кричит: «Жрать!». Лид, ты хоть бы ему объяснила, как нужно вести себя в приличном обществе. Лида усмехнулась, но не взглянула на Настю. В приличном обществе? Это вы-то приличное общество? А ты сама, Настя, тоже из приличных? Молчала бы уж, приличная нашлась. Как-то